Поэзия, проза Живопись, графика, дизайн Музыка Кино, анимация, фото и видео
   Поэзия и проза, музыка, кино и анимация, живопись и графика, дизайн, фото - все это на Творческом сервере!
Для творческих людей,
этих Странников
и пришельцев на земле...
Статьи | Критика | Акции | Промоушн | VIP | Каталог | Форумы | Галерея
О нас
Авторам | Авторское право | Философия
Персональные творческие страницы
Каталог сайтов, коллективов, фирм
  Поиск:   
   Разделы сервера
  Главная
  Web-журнал
  отправить
  архив публикаций
  разделы
  Избранное
  Галерея
  Форумы
  Наш каталог
  добавить
  Словарь
  Опросы
  Пользователи
  Баннеропоказы
  Контакты
  Партнеры
  Наши друзья

   Реклама

   Реклама
Новости Украины. Украина сегодня

Женский портал. Женские истории Английский язык Оксфорд

Транспортные новости
Портал AdverMAN
Главные новости культура
Источник: Расписания транспорта
Новости Евро-2012
Расписания автобусов. Новости
Расписания самолетов. Новости
Расписания поездов. Новости
Автобус в Европу
купить билет на автобус в Европу
купить билет на самолет

   Кто сейчас на сайте
» 1: Гости
» 0: Пользователи

Вы гость здесь.
+ регистрация

   Избранное

Показать / Спрятать
 
Показать / Спрятать
Отправлено holmsk Включено 10.8.07 22:34 ( 3327 прочитано )

Я очень люблю мотоцикл. И любовь эта давнишняя. Как говорится – с молодецких лет. Впервые я почувствовал притягательную силу "конька-горбунка" еще в 1966 году, когда мой двоюродный брат Генка, живший в поселке под Красноярском, прислал мне письмо, с фотографией, на которой он был изображен сидящим на мотоцикле "Восход". Сказать, что мне стало завидно – я не могу, но что-то негромко "тенькнуло" в моем тринадцатилетнем сердечке. Это было весной, а ближе к лету мама сообщила, что мы поедем в отпуск, в Красноярск.

После сахалинских метелей, тайфунов и штормов на меня внезапно обрушилась настороженная молчаливость сибирской тайги. Я и по сей день, когда удается на одно мгновение заскочить в места, где юность бушевала, робею, как в мальчишестве, и как первооткрыватель кланяюсь до земли и осеняю себя крестом, и благодарю Бога за проявленную ко мне милость. Ибо, сколько б ни кидала меня судьба по свету, в каких бы краях ни оседал я, все равно память моя, неизбывная моя память уносит меня туда, где я прожил 1280 дней и ночей, из которых добрую половину я могу назвать счастливыми…

Мы с Генкой почти не слазили с "Восхода". Руки мои пропитались маслом и бензином, а рубашка с брюками так просолидолились, что родне пришлось вскладчину покупать мне обновку…

Вернувшись домой, я долго не находил себе места от неуемного желания иметь мотоцикл, и когда в 1976 году я все-таки купил себе "Восход", я чуть было не заплакал от радости. Рыбалка, грибная охота, ягодные десанты, пикники – все это стало для меня таким доступным, что очень скоро перешло в обыкновенную рутину. Однако было маленькое "но" – у меня не было водительских прав, и каждая моя поездка требовала особой наблюдательности, изобретательности и изворотливости. И на протяжении семи лет я ни разу не напоролся на гаишников, а в 1983 году, по совету и настоятельным просьбам моего товарища Юрия Песириди, я поступил на курсы водителей при Холмском АТП и с отличием их окончил. Таким образом, я узаконил возможность использовать свое увлечение в любое время дня и ночи. А вскоре подвернулась хорошая работа – возить начальника одного строительного управления, и я перешел с "ЗИЛа" на "УАЗик".

К тому времени Юра Песириди поменял квартиру на частный дом и соорудил себе баньку, в которой несколько наших товарищей – водителей из АТП – набирали силенок на новую неделю. Ми гоняли чаи и "травили" анекдоты. Но однажды, попарившись, нахлебавшись чаю, насмеявшись, мы что-то примолкли. Потрескивали дрова в печурочке, а мы, закутавшись в простыни, лежали в предбаннике на деревянных топчанах, дремотно смежив веки. И вдруг Санька-"дальнобойщик", тяжело вздохнув, глухо обронил:

- А я, мужики, того… подлец я…

Мы недоуменно переглянулись, а я потряс его за плечо:

- Саня, Саня. Ты перегрелся, что ли?

Он открыл глаза, выпрямился на топчане.

- Правду говорю, мужики. Подлец я.

Мы все знали Саньку добрый десяток лет, и ничего такого за ним не замечали. Всегда улыбчивый, спокойный, готовый прийти на помощь, он был уважаем нами. Увидев нашу растерянность, Санька хлопнул себя по коленям, осмотрел каждого из нас и заявил:

- Хочу сделать признание.

Мы насторожились. Что же он мог натворить такого, чтобы называть себя подлецом?

- Ты, может, задавил кого? – спросил я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. – Не дай бог, старик. Это ж…

- Сплюнь ты,- огрызнулся Санька,- я за двадцать лет ни разу на гвоздь не наехал… Тут, друзья, другое…

Он опять глубоко и прерывисто вздохнул и посмотрел на Песириди.

- Юра, сказал он,- давай, нарушим традицию? Давай, выпьем водки?

Мы переглянулись, я кивнул Юре, и он принес из дому две бутылки водки, миску квашеной капусты, шматочек сала, хлеба и немного кетового балыка. Так же молча мы разлили водку, выпили, не чокаясь, закусили и продолжали тихонько сидеть. Наконец Санька почмокал губами, уселся поудобнее и сказал:

- Ну, мужики, слушайте и не перебивайте. Вы же знаете, что я недавно получил новый "КАМаз", а получать его я ездил в Томари – это почти двести километров по "Голодной степи". Туда уехал поездом, получил машину, оформил все документы и погнал "КАМаз" сюда. И вот, под вечер уже, небо заволокло тучами, стал накрапывать дождь, а потом пошел такой ливень, что дорога мгновенно раскисла. Машину стало кидать, а впереди перевал. Думаю, что я буду рисковать? Баки полные, печка работает, музыка есть, "тормозок" тоже есть, водки бутылка. Заночую, думаю.
Ну, сказано – сделано. Остановился. А ветер шалеет, аж "КАМаз" шатается. Ну, раскатал постель, накрыл себе "поляну". Музыка играет. Тепло, уютно. Сижу себе, закусываю. Вдруг стук в дверцу, и голосок жалобный: "Дяденька, пустите меня, пожалуйста". Я вначале перепугался, думаю, что галлюцинации, ан нет. Снова стук и снова: "Дяденька, пустите!"

Открыл дверцу – девочка стоит. Мокрая вся, дрожит. Протянул ей руку, втянул в кабину, посадил на пассажирское сидение. Она сидит и молчит. И я молчу. Не знаю, что и делать. А она вдруг говорит: "Дяденька, дате мне поесть". Ешь, говорю, что видишь. Взяла она хлеб, картошку, сало и жует, а сама глазками на бутылку с водкой постреливает. Я, дурак, возьми и ляпни: водки, говорю, выпьешь? Она головой кивнула, берет стакан, наливает больше половины и выпивает. Сидит, закусывает, а я думаю: на кой хрен я это ляпнул? Ведь, дитя еще. Мучаю себя раскаяньем, а она снова за бутылку. Еще полстакана хлобыснула и опять сидит, закусывает. Ну, я вижу, что она не прочь еще приложиться, наливаю себе стакан – и залпом до дна. Закусил, потом закурил, а она посмотрела на меня и говорит: "Я думаю, что вы сегодня уже никуда не поедете, поскольку вы водки выпили. Поэтому не прогоняйте меня". Куда ж, говорю, прогонять? Живи, а хочешь спать – вон сзади постель. Залазь, только скажи, где твои родители? А она отвечает: "Я завтра расскажу, а то у меня глаза слипаются и холодно мне". Ну, коли так, отвечаю,- залазь в койку и спи. И что вы, мужики, думаете? Она стягивает с себя одежонку и, в чем мать родила, лезет по капоту на кровать, и поворачивается ко мне задом, значит. Аккуратный такой, гладенький… и это дело на виду, так сказать. И ведь не торопится под одеяло, а стоит коленями на капоте, подушку поправляет, а у меня жар начинается… она, словно почувствовала, – шасть под одеяло и притихла там, как мышка…
Санька замолчал, разлил водку по стаканам.

- Давай, мужики, выпьем, а то духу не хватает.

Мы все выпили. Юра принес еще дров, подбросил в топку.

- А, может, зря топишь?- спросил я. После водки-то, наверное, уже не будем париться?

- Да чего там не будем,- запротестовали ребята,- сколько той водки? Сейчас Санька закончит рассказывать, да и полезем снова. Давай, Саня, рассказывай, очень уж интересно получается.

- Не гоните лошадей,- отозвался Санька,- вам интересно, а мне мучение… на чем я остановился?

- На одеяле,- услужливо подсказали мы.

- Ага, одеяло… да-да, залезла она под одеяло, притихла там, а я думаю: где же я спать-то буду? Эй, говорю, как там тебя зовут? "Оля", отвечает. А где ж, Оля, я сам спать буду? "А тут места много, говорит, "Идите сюда, не бойтесь". А мне действительно страшновато. Ребенок ведь, по сути, да еще нагишом. В одежде еще куда ни шло, а так… а потом думаю: я же одетый, как-нибудь обойдется. Ну и лезу в койку. А она одеяло приподняла и лежит, красивая, а на лобке волосиков – кот наплакал… и не стесняется. Я как рак красный, а ей хоть бы что. Ну, в общем, улеглись мы. Она сразу приткнулась ко мне и затихла. Посапывает, понимаешь, а я как отбойный молоток трясусь… Ну, лежали, лежали, потом она берет мою руку и сует ее себе между ног. Тут уж я не выдерживаю. Оля, говорю, тебе сколько лет? "Девятнадцать", отвечает. А не врешь? "Да вы не бойтесь, говорит, мне это не впервой"… И знаете, мужики, сломался я.

Санька снова замолчал, а мы загалдели:

- Ну и напугал ты нас, Саня. И при чем тут твое раскаянье? Никакой ты не подлец, а, можно сказать, - везунчик. Попалась бы нам такая Оля, еще неизвестно, кто бы первым в кровать полез…

- Успокойтесь, мужики, вы ж главного не знаете,- сказал Санька. – Рано утром слышу – мотор гудит. Выглядываю из-за занавески – "УАЗик" медицинский едет. Подруливает ко мне, выходят два здоровенных мужика в белых халатах, и сразу лезут в кабину.

Вам чего,- спрашиваю их,- а они нагло так: "Ты один"? Хотел сказать, что один, но только Оля вдруг вылазит из-под одеяла, садится на койке и начинает потягиваться и хихикать.

"Ну, слава богу, нашлась",- обрадовались эти двое, как потом выяснилось – санитары.

"Давай, Оленька, одевайся. Поедем домой. Поедем домой?- спрашивают ее. "Поедем", отвечает Оля и начинает одеваться. А я готов был сквозь землю провалиться… Оля оделась, вылезла из кабины. Один санитар повел ее к "УАЗику", а второй остался со мной.

"Переспал с ней?", спрашивает. "Да можешь не отвечать, и так все ясно. Эх, поспешил ты. Нельзя ей, понимаешь. Больная она. Ненормальная. Ее отчим изнасиловал, вот она умом-то и тронулась".

Когда, говорю, ее отчим изнасиловал? "В позапрошлом году,- отвечает санитар,- она еще в пятом классе училась".

Как в пятом?- ужаснулся я. Сколько ж ей лет? "Посчитай", сказал санитар. Я прикинул в уме, что если в позапрошлом году она была в пятом классе, то значит нынче ей не более четырнадцати.

"Верно,- согласился санитар,- на будущей неделе аккурат будет четырнадцать. Да ты не волнуйся особо, не горюй. Ты же не знал, что она больная?"

Нет, отвечаю, не знал, и к тому ж, она сказала, что ей девятнадцать лет. "Она всем это говорит,- усмехнулся санитар,- ее научил один алкоголик, они у нас все вместе лечатся – и психи, и алкаши… Вот он ее и огуливал потихоньку. В прошлом месяце ей аборт сделали, а вчера она убежала. Если б не дождь – мы бы ее быстро нашли. А ты, парень, того, езжай домой и бегом к врачу".

Зачем?- удивился я.

"А затем, - передразнил меня санитар,- что Оленька наша больна сифилисом. Тот алкаш ее заразил. Ну, ладно,- сказал санитар,- не поминай лихом, и впредь будь умнее". Они уехали, и я вскоре тоже уехал.

- Ты у врача был?- хором спросили мы все.

- Да был,- махнул Санька рукой,- успокойтесь. Слава богу, не зацепило. Сейчас никаких женщин не подбираю. Ну их, пускай автобусами ездят.

Санька снова повеселел, стал балагурить, а потом пошарил по своим карманам, вытащил восемь рублей.

- Угощаю,- самодовольно усмехнулся он и – словно карты – со шлепком бросил деньги на столик.

- Вот это другое дело,- засуетились мы,- а то "подлец" да "подлец". Зачем на себя напраслину возводить?

После того прошло полгода. Санькин рассказ позабылся, и мы, посещая Юркину баню, к нему уже не возвращались. Но однажды, уже в другой компании, я услышал нечто похожее от другого водителя. К нему тоже попросилась девочка, и все закончилось так же. После я еще несколько раз слышал о малолетней беглянке из сумасшедшего дома, голосующей на обочине. Но я не понимал, почему ей удавалось так часто убегать? И всякий раз ее находили именно те самые два санитара…

И вот как-то я встретился со своим школьным товарищем, который работал начальником милиции того района, в котором находилась эта психлечебница. От него я узнал, что недавно были арестованы два санитара, за систематическое насилование одной несовершеннолетней больной. Они, оказывается, сами вывозили девочку на трассу, насиловали ее, а потом подкарауливали какого-нибудь водителя, "подкладывали" ему девочку, тем самым как бы заметая следы. Потом они забирали ее и отвозили обратно в лечебницу. Но однажды они "прокололись": подкинули больную водителю, который оказался женщиной. Она отвезла ее в больницу, врачи вызвали милицию, та задержала санитаров, которые во всем признались. В общем, происшествие это получило довольно-таки широкую огласку.

И вот однажды зимой мне пришлось везти в Томари своего начальника. Управление подрядилось построить небольшой дом для рыбаков. Работы не начинались из-за поломки бульдозеров, которые работали в котловане, и чтобы удержать заказ, начальник решил изменить проект, и заменить заливной фундамент сваями. Заказчик согласился, проект изменили, и начальник поехал в Томари выпрашивать копер-бабу. Где-то около десяти часов утра мы выехали из Холмска. "УАЗик" бойко подпрыгивал на буераках. За машину я был спокоен – каждый болтик был проверен лично мною, вот только лысоватая резина немного тревожила меня, но, имея два ведущих моста и лопату с топором, я, честно говоря, был почти спокоен. Два бака были залиты под завязку, да еще по пути, в одной воинской части, начальник мой – Андрей Васильевич – выпросил у знакомого полковника две канистры бензина.

Едем. Слева – море, справа – сопки с заснеженными елями. В машине тепло. Начальник жмурится, мурлыкает что-то. В небе солнышко подмигивает. Встречных машин нет. Оно и понятно: тут и летом-то не очень густо, а зимой только продуктовки, связисты, ну, может, кто из отчаянных – таких как мы – объявится. Шутка ли: двести километров ни огонька, ни дымка – голодная степь!
Ну, едем себе и едем. И вдруг краем глаза замечаю перемену. Солнце вроде как вуалью прикрылось, море потемнело, усилился ветер, и буквально через полчаса пришлось включить фары – так стало темно. А впереди – перевал.

- Андрей Васильевич,- сказал я,- начинается метель, а мы еще и ста километров не проехали. Может, вернемся? Впереди перевал. Не ровен час, сковырнемся в море. И так уже ничего не видно, а снег не перестает.

Действительно, "дворники" не успевали очищать лобовое стекло от снега, который падал так плотно, что я был вынужден ехать лошадиным шагом.

- Давай, все-таки, заберемся на перевал. Там, может, и нет метели,- ответил начальник, но без особой уверенности.

- За перевалом тоже метет, ветер-то встречный.

- Ничего, пробьемся,- сказал Андрей Васильевич и махнул рукой: "Вперед!"

Но не успели мы пересечь перевал, как вообще стало темно. Снег повалил еще сильнее. Колеса стали пробуксовывать, и вскоре мы вовсе увязли. В дело пошла лопата, но толку было мало. К тому же в этой свистопляске исчезли все ориентиры, а пробиваться наугад было безрассудством. В пяти шагах ничего нельзя было рассмотреть. Андрей Васильевич пошел впереди машины, ногами нащупывая твердую дорогу, но вскоре он стал проваливаться по-пояс. Стало ясно, что пробиться дальше мы не сможем.

- Разворачивайся,- крикнул начальник.

Я вылез из кабины и стал прощупывать ногами место для разворота. Ветер не то что ревел, а "выл волчицей раненой". Если бы не огни "УАЗика", можно было вполне естественно сорваться в море. Утаптывая снег, я вдруг споткнулся и упал, вытянув вперед руки. Но упал я на что-то мягкое, шевелящееся. Трудно поверить, но это был человек!

- Андрей Васильевич!- заорал я не своим голосом,- здесь человек, помогите!

Начальник подбежал, и мы вдвоем вытащили из-под снега тело, затащили его в машину и увидели, что это была девочка. Одетая в какое-то тряпье, окоченевшая, она была без сознания.
Мне удалось развернуться, и мы помчались обратно. Помчались – это, конечно, сильно сказано. Я бессчетное количество раз сдавал назад, и с разбегу преодолевал несколько метров снежных заносов, чтобы через минуту все повторить снова. Но потихоньку снег стал мелеть, и вскоре дорога стала твердой. Снегопад прекратился, ветер поутих, небо прояснилось и вновь засияло солнце.
Я гнал машину и думал только об одном – довезти девочку живой до больницы. Андрей Васильевич держал ее на руках, укрыв своим кожухом, и монотонно приговаривал: "Надо успеть, надо успеть"…
И мы успели. Дежурный врач все понял с полуслова. Девочку унесли куда-то на второй этаж, а мы с начальником остались в приемном покое. Разговаривать не хотелось – сказалось нервное напряжение. Мы просто стояли у окна, глядя на заснеженный город. Примерно через час пришел врач и спросил, кем она нам приходится?

- Никем,- ответили мы, по дороге наткнулись. А как девочка, очнулась?

- Увы,- развел врач руками,- девочка умерла, но вашей вины тут нет. Вы совершенно ни в чем не виноваты. Она умерла от истощения.

И вдруг меня как током ударило.

- Послушайте,- сказал я врачу,- позвоните в психлечебницу. Мне кажется, что это их пациентка.
Врач ушел звонить, а я вкратце рассказал начальнику то, что сам услышал от Саньки и от других. Появился врач.

- Вы правы,- сказал он,- это их пациентка. Я попрошу вас дать письменное объяснение и подписать кое-какие бумаги. А потом вы можете ехать.

Соблюдя все необходимые формальности, мы стали собираться. Не знаю, из каких соображений, но врач протянул мне фотографию. На ней была изображена красивая женщина с прелестной девочкой (лет семи) на руках.

- Это было у нее в карманчике жакета,- сказал врач. – Видимо – ее мать. Возьмите на память.
Я взял фотографию, положил ее в водительское удостоверение, и мы уехали. Начальник дал мне за эту поездку два отгула, чтобы я пришел в себя. В субботу, как обычно, я заявился к Песириди.

- Что-то ты припозднился,- сказал он,- мы уже по два раза на полок слазили. Санька новый анекдот рассказал – уписаешься со смеху. Хочешь послушать?

- Да я свой анекдот расскажу. Правда, он не смешной.

И я рассказал им о своем приключении. Все задумались, а Санька зашел в парилку и долго не выходил, но и веником не хлестался. Я заглянул к нему. Он сидел на полке и, закрыв лицо ладонями, трясся от рыданий. Я хотел, было, его успокоить, но он оттолкнул меня, вышел и стал одеваться.

Все понимающе помалкивали. Одевшись, Санька вышел из баньки и позвал меня.

- Дай мне фотографию,- попросил он.

Я отдал ему фото, и он ушел…

По весне, когда снег уже совсем растаял, я снова ездил в Томари, и на самом перевале, точно на том месте, где мы нашли девочку, я увидел небольшой обелиск, на котором черной краской было написано всего одно слово:

О Л Е

…С той поры прошло много лет, многое чего позабылось, но как только увижу на обочине дороги девушку – сразу вспоминаю тот случай, и сердцу становится так больно, словно та девочка была моей дочерью.

Недавно я получил от Юры письмо, в котором он пишет, что сам бывает на том перевале, что обелиск стоит на том же месте, и что он несколько раз подправлял надпись на нем. А в конце письма Юра дописал, что Санька из шоферов ушел, и в баньке больше ни разу не появлялся…

 
 

 
Родственные ссылки

· Другие работы раздела
» Короткие рассказы

· Опубликовано:
» holmsk


Самое читаемое из раздела Короткие рассказы:
· Весна...

Последнее из раздела Короткие рассказы:
· Лекция или великоМучёба студентов вкратце

Перевести произведение в страницу для печати  Послать это произведение другу



MANGA Re: Девочка на обочине

Модератор


Регистрация: 5.4.04
Сообщений: 24
Откуда: Киев


Сильно. И грустно...

--
90-60-90
» 10.8.07 22:41 Профайл Посетить вебсайт



Реклама:

Copyright © AdverMAN.com, 2000-2011  All rights reserved
 
   Продвижение: MASTER     Сайтостроение: A.V.M. Studio

AdverMAN directory. Каталог сайтов Украина сегодня. Новости        
SEO-каталог AdverMAN Дизайн. Web-дизайн AdverMAN network